Что готовит нас к встрече с женщиной?

Что нас готовит к встрече с женщиной?

* Случайные стечения обстоятельств?

* Реальная, уже сформировавшая себя женщина?

* Мама?

* Папина любовь к ней - реальной, неведомой ему нашей маме?..

* * *

Мой отец бывал в отношениях с мамой и жестким и грубым, и обидным, и почти жестоким... Но никогда он, как ощущаю я, не навязал маме несвойственных ей отношений и действий. Никогда на моей памяти, будучи старше мамы и весьма авторитетным для нее человеком, не убедил и не убеждал маму в полезности, разумности нужного ему или нам, даже ей, но несвойственного ее натуре. Не вынудил сделать несвойственные ей выборы.

Это не мешало ему оставаться всегда своеобычным, очень трудным для мамы человеком. Любимым человеком. Родным.

Мы уже много говорили об иных отношениях. Когда с желанной женщиной ведут себя наглядно мягко, демонстративно предупредительно...

Предупредительность отца была способом существования. Как лавирование между мчащимися машинами при переходе улицы в неположенном месте. Но никогда она не была заметной, обязывающей для той, кого касалась.

...Мы говорили, что, стараясь не обеспокоить, с женщиной ведут себя уклончиво. Задаривают собой и всем, чего пожелает, как собственную игрушку. А во всех значимых для мужчины сферах существования навязывают свои направленности, стратегии и тактики жизни. Игнорируют ее инициативу, вкусы, выборы, не считаясь с ней, будто ее как выбирающего существа вовсе нет на свете. За физическую заботу и бытовые удобства берут душу и жизнь.

И дело не в том, что эти направленности или стратегии сами по себе чем-то плохи или социально незначимы. Чаще они, напротив, - замечательны, и в мире мужской морали, где за человека принимается только мужчина, чрезвычайно важны (“не понятно какого рожна ей еще надо?!”).

Недостаток у них один: интересы женщины в них вообще не учитываются.

Эти направленности, стратегии и проекты женщину как существо особое не осознают и не замечают.

Согласившись с этими “мужскими” стратегиями, не начинает или перестает себя осознавать как женщину - и это самое страшное - и сама женщина!

В этом, по-моему, трагедия всех феминистских движений.

Все они отстаивают право женщины быть... мужчиной.

Почти все эти движения вовлекают женщин, верящих, что требуют права быть собой, а в действительности, как и Ирина Витальевна, - отказавшихся от тревоги оставаться в мире мужчин женщинами.

Беда феминистских движений в том, что они (эти движения) вовлекают в себя только тех, кто по подростковому презирает в себе все, что игнорирует “мужская культура”. Презирает все неназванное - женское.



“Я за себя не ручаюсь!”

Ко мне пришла грубоватая с сиплым голосом, обветренная, крупная женщина, с весьма средним образованием и расхристанным видом: “Я за себя не ручаюсь!”.

Узнав, что те, кто “за себя не ручаются” лечатся в другой половине диспансера и у психиатра, а не у психотерапевта, она двинула на нас (в кабинете было еще несколько незнакомых ей людей: пациентов, клиентов и психологов) тяжелую артиллерию сообщений о перенесенных ею утратах.

Оказалось, что сюда никто не пришел от радости. Напротив нее сидели женщины, тоже потерявшие взрослых детей и мужей...

Потом она сама выбрала мою задачу психотерапевта: “не жалеть, а быть полезным”.

На жалость в этом “кабинете несчастий” рассчитывать не приходилось. Но пятидесятичетырехлетняя, потерявшаяся женщина рвалась в бой.

Она “заткнула" собственные уши. Установила остекленевший взгляд поверх голов или мимо них. И обрушила на нас, недостойных, безостановочную канонаду новых сообщений о... “порядочности”.

Эта огромная, грубая, в любой момент грозящая нахамить (только дай слабину!) тетя спешила, словно все ей не верят, всех убедить - какая у нее была “порядочная” семья.

- Какой порядочный был, грамотный,... - она перед ним робела, - диссертацию писал,...- он на десять лет старше был - муж,... - такой порядочный, строгий!.. Директор комбината был! Он столько для нее сделал! Все для нее, для семьи!... К нему в комнату без стука чтоб не входили.... Он не любил,... диссертацию писал!... Сын был такой красивый, умный, скромный, порядочный мальчик. Во всем с нами советовался... Мы все всегда вместе... Вместе на дачу, за Волгу, в театр... В театр редко ходили. Он (муж) очень занят был... Дома почти не бывал. Такой скромный, порядочный мальчик... Послушный. Со всеми девочками знакомил. У отца спрашивался... Постучит: “Можно я с девочкой приду? Мы не помешаем?”... Но девочки у него тоже всегда скромные, порядочные были. Знаете актрису Н? Вот - ее дочка. Очень тихая, скромная, порядочная девочка. Все на глазах. Не подумайте, ничего такого между ними не было. Он мальчик очень порядочный...



Сыну было двадцать три года, и он в ту пору заканчивал институт.

Вначале она попросту не замечала мои “бессмысленные” вопросы типа:

- Порядочность, это когда кому хорошо? Девочке, сыну, вам, мужу, кому? Что это такое - “порядочность” эта?

Потом мои вопросы стали ее натиск на время сбивать. Удивляла моя то ли непонятливость, то ли издевка.

Я не издевался.

Наконец, не умея мне, непонятливому, объяснить, кому была нужна, кому в счастье, для кого, какой был смысл в ее пресловутой “порядочности”, она растерялась окончательно. Прекратила свой натиск, после моего прямого вопроса:

- Он что, с собой покончил?!..

- Да.

- А муж от инсульта?!..

- Нет... Врачи написали: “от сердечной недостаточности”. Он из больницы только выписался после переломов ног, и на третий день вдруг умер. Он очень умный был человек. Он сказал в этот день, что умрет. И сыну предсказал. Я купила ему костюм. “Это, говорит, - последний твой костюм!”. В нем я сына и схоронила.

- Зачем вы ужас какой-то сочиняете? Что отец сыну смерть накаркал? Что муж ваш был деспотом и ни с кем не считался, я понял, но не злодеем же!

- Нет, он для нас очень много сделал. Всегда заботился. Нет, просто он имел в виду, что сын уже взрослый. И теперь сам себе будет костюмы покупать. Что он последний раз ему купил.

- Причем же предсказания! Паленым запахло!..

Когда все ее воинственные и защитительные маски не сработали... Маска не знающей удержу психопатки. Маска холодной истерички. Пьяной, распластавшейся на безразличной ей могиле кликуши. Маска не знающей ропота, фанатичной блюстительницы “порядочности” - порядка, предписанного мужем-деспотом.... Когда все ее маски не сработали и спали за ненадобностью, открылось лицо разбитной, разухабистой, любое горе по колено, деревенской девчонки. Прожившей в застенке брака с облагодетельствовавшим ее самоотверженным деспотом-мужем почти тридцать пять лет. И выжившей, не смотря на тридцатипятилетнюю мимикрию.

Она нажила добра и вырастила взрослых детей. У нее жива дочь и двое внуков, детей дочери. Теперь она одна в трехкомнатной квартире.

* * *

Для меня эта история началась с конца. Вы уже слышали.

Все было замечательно. Муж замечательный. Сын замечательный. Девочки сына замечательные. О себе и дочери она не вспоминала в первом рассказе.

И вдруг, послушный сын “без спросу привел какую-то смазливую девчонку”, про которую они ничего не знали, и которая “Не стыдилась ничуть! Прямо в глаза смотрела!”. Сын потребовал, “явно она его настроила”, чтобы родители согласились на его брак. Иначе он женится без согласия.

- Она была неизвестно из какой семьи. Где-то продавщицей работала. Они поженились. Отец хотел устроить ее учиться в плановый институт. Она не захотела. Жили хорошо. О снохе все заботились, все ей как лучше делали. А она стала поздно приходить, иногда вообще не приходить. Сын как раз диплом защищал. Отец (муж моей пациентки) вышел вечером на улицу прогуляться, и его сбила у тротуара машина.

Были сложные переломы. Он лежал в больнице.

- Вы уже поняли, какой он грамотный был - все знал, во всем разбирался, очень умный. Вышел из больницы, сказал, что у него заражение крови врачи проглядели. Я пришла домой, а он умер. А они пишут сердечная недостаточность! Разве докажешь! Сноха совсем от рук отбилась. Один раз три дня дома не была. Она на следующий день пришла. А сын ее искал, искал и накануне повесился!

Эта женщина выжила. Осиротевшая мать и вдова осталась живой. На этой разбитной, море по колено, девчонке раны потерь заживали, как на собаке: так же мучительно, соответственно темпераменту, и так же всерьез и окончательно.

Не потери ее мучили. Не эту боль прятала она за обвиняющей других агрессивностью, за показной исключительностью страдалицы, требующей показного сострадания. Не от нее она пряталась, неубедительно и для самой себя цепляясь за рассыпающийся каркас здания никого не берегущей, не любящей никого, формальной “порядочности”.

Не позволяло хохотать, во всю спину расправиться, заново строить будущее и жить не упущенное еще время ... Не позволяло...

Эта моя ровесница оставалась все той же девчонкой, у которой отбоя не было от парней, и тоже была обречена на всегдашнюю юность...

Позволить себе будущее ей не разрешало... ощущение вины!..

Любящие свободны

За более чем тридцать лет работы я убедился, что любящие женщины, если на них и обрушилось несчастье похоронить своих мужей, ощущают себя свободными, принадлежащими себе, никому ничего принужденно не должными. Переболевают утрату быстрее, глубже, полнее. И, продолжая жить полноценную, насыщенную содержанием и чувством жизнь, несут опыт счастья в свое будущее.

Женщины, не любившие своих мужей, чаще мучаются долго, наглядно. Словно демонстрируют всем и себе глубину и тяжесть своей потери. Они нередко впадают в глубокие истерические состояния. В том числе и в депрессии.

Они словно не принадлежат себе. Не имеют права и на свое будущее. Несчастливые в браке, они платят за эту несчастливость несчастьем и вне его.

Первые, оправившись от горя, снова любят и снова счастливы с желанным мужчиной. Или, оставаясь одни, черпают силы в берегущем их чувстве к не умершему для них любимому (это чаще люди весьма преклонного возраста).

Вторые демонстративно хранят верность умершему, которому и при жизни не сочувствовали. А потому не могут обрести от него свободу после.

Выходя замуж вновь по рассудочным соображениям, они опять отдают тело без души. Теперь героически обосновывают новое бездушие “верностью прежней любви”!

Они всегда - не здесь.

Это могло бы быть и счастьем для них, если бы было выбрано осознанно и ответственно.

* * *

В три месяца сгорев от саркомы, умер, оставив тридцатидевятилетней своей вдове двух шестнадцатилетних пар-ней-близнецов и дочь, родившую ему внука на следующий день после похорон, умер очень тепло помнящийся мне человек.

Надеясь поддержать и без того реалистическую, добрую по отношению к ней атмосферу в окружении, где оставалась жить жена этого мужчины, я, между прочим, сказал пожилой женщине, бывшей в этом кругу духовным лидером:

- Если она его любила, то через год счастливо выйдет замуж.

“Через год” вся родня, радуясь за нее, играла счастливую свадьбу с до того никому не знакомым человеком. Радовались и дети. Мальчишки с легкой душой оставляли мать, уходя в Советскую Армию.

Интересно было обнаруживать, как молодела, менялась, становилась совсем другой и оставалась той же в этой “поздней”, новой любви эта давно уже не девочка. Ее новая жизнь не вызывала ревности ни у кого, кому был дорог ее первый муж.

Не обездолив ничем его при жизни, она ничего не отняла у него и после смерти. Напротив, продолжала себя любить (может быть и его любовью)!

Чего еще не хватает?!

Почти никогда не кормлю нашу кошку, а она ко мне ластится.

До самого последнего времени, приходя к детям своим и чужим, не нес им никаких сластей и подарков, кроме себя.

К друзьям всю жизнь ходил без ничего, и мне часто бывали рады.

Нет, я ничего не имею против всех этих приятных пустяков. Особенно, когда они - неожиданность, сюрприз. Внутри отношений, когда эти отношения и без того есть, все это -замечательные игры.

Я другого никак не могу понять. Скорее не понять, а принять, согласиться, привыкнуть. Вот к этому отношению:

- Не пьет, не курит, не гуляет, деньги домой приносит, вежливый - чего тебе еще не хватает? - Или:

- Обут, одет, накормлен, рубашечки ему всегда чистенькие, воротничок накрахмален... И в “этом” ему почти никогда не отказывала - сопи! Только, чтоб не беременела! Еще чего надо?!

- Все у меня есть. Жилье получили. Недостатки преодолели. Не обижает. Живи и радуйся! Откуда эта тоска, да болезни навалились?

Не привыкну к этому отношению к человеку, как к скотине, которую на убой кормят:

- Стойло чистое, жратвы - полно корыто, пойла - залейся, на “свадьбу” сводили... Любой бугай был бы доволен! А этот бесится, неймется ему, вишь!

На человека: ребенка, мужчину, женщину, на себя глядят, как на двигатель, в который только заливай топливо, чисть, украшай бирюльками, а то и просто используй, как вечный двигатель, - “все это - одни капризы”.

- Человек должен работать или давать себя иначе использовать, остальное - придурь! Ценны предметы, услуги, продукты, вещи, которые человеку дают. За это он должен. Должен! Сам же человек ничего не стоит!

Не понимаю этого отношения людей к себе, к другому (надо было сказать: “не принимаю”!), где подарком, услугой, вещью надеются “купить” в собственность человека, человеческую жизнь.

Не понимаю я в личных, семейных, родственных отношениях этого спокойствия людей, которые, подменив отношения обслугой (бытовой, материальной, сексуальной - любой), с благодушием слуг и служанок рассчитывают теперь на любовь хозяев (жен, мужей, родителей, детей, сексуальных партнеров, людей вообще).

Не понимаю и “хозяев”, которые, словно осуществив предоплату, не замечая других, как лакеев, рассчитывают на любовь, внимание и всяческую обслугу тех, кого не замечают, но считают близкими, родными.

Не понимаю, как, не участвуя в отношениях, не интересуясь ни своей, ни другого эмоциональной жизнью (то есть действительной жизнью, отражающей интересы и потребности человека), как можно спокойно рассчитывать на отношения с тобой?

А если нельзя, то как поминутная угроза потери любви близких не вынудит встревожиться? Насторожиться, собраться?! Вчувствоваться, всмотреться, вслушаться, внюхаться в другого?!

Не понимаю, как этот ужас потери не принудит вживаться в других поминутно. И до тех пор, пока это вживание не станет такой же беспрерывной привычкой, как рефлекс дышать?

Не пойму, то ли этим людям другие не нужны иначе, как предметы для насилия? Либо они сами ощущают себя продажными предметами и, поэтому, готовы принуждать и “покупать” других?

А может быть, это - психология голодных и нищих, которые за еду, обслугу, жилье и вещи готовы отдавать себя и рассчитывают на это же от других?

Может быть, это, в самом деле - психология и нравственность давно и долго, может быть всегда, голодных, или во многих поколениях..., во многих поколениях напуганных голодом? Психология пресмыкающихся за еду рабов?!

Дайте мне, доктор, то, что я у вас не возьму!

... Этой напитавшейся с детства и вволю здоровьем родной деревни, здоровьем, которое и теперь влечет ее расправиться... Здоровьем, от которого она так неистово открещивается всю жизнь, и теперь... Этой изначально глубоко здоровой, разбитной, разухабистой девочке, моей ровеснице расправиться не позволяло чувство вины.

Теперь это смутное ощущение она наполняла всяческим придуманным содержанием.

Убеждала себя в том, “какой хороший был муж” и как она недостаточно его берегла (с любящими мы не чувствуем себя должниками!)...

...Какой “чистый мальчик” был сын, и как она не доглядела...

- О, у нас с ней (снохой) хорошо все было, мы ни разу не ругались!

В действительности это смутное чувство вины жило в ней всю жизнь.

Почти осознанным оно стало, когда она вышла замуж в восемнадцать лет за “такого грамотного человека” (“Он один институт в Москве закончил. Второй - здесь кончал!”).

Это ощущение усиливалось в браке.

Оно подталкивало и дало силы подчинить привычкам мужа весь уклад семьи, сына, себя, свое сознание. В чувстве вины черпались силы забыть, что уклад, который она обозначала беспрерывно повторяемым словом “порядочный”, и самозабвенную верность которому демонстрировала всем и, во-первых, себе, был безнадежно чужд ее натуре, темпераменту, вкусу, привычкам, всему ее вольному складу деревенской девчонки.

Чувство вины заставило забыть, что этот уклад она никогда сама добровольно не выбирала. Что он был ей насильно навязан. Как, к слову, и человек, его навязавший.

Она забыла, что замуж вышла незабывшей кукол девчонкой, отчасти по беспечности, отчасти обескураженная, за не спрашивающего ее мнений “такого грамотного” человека, хорошего во всех отношениях

- Все равно ж когда-нибудь выходить! Почему ж не выйти?

Да и к удочерившей ее после смерти родителей тетке он,

только раз встретив девушку, приехал, потребовав ответа сразу:

- Отдадите или нет?! Ответ сегодня! Нуждаться она ни в чем не будет!

Парня, с которым она четыре года дружила “по-товарищески” со школы, отшил сразу.

Парней за ней ходило много. Это ей было приятно.

- Один начал было руки распускать... Я ему так два раза влепила! Никогда больше на глаза не попадался. Тогда, сами знаете, как на это смотрели. Я была бойкая. Всегда смеялась. Хулиганистая, шебутная снаружи, как, помните кино “Девчата”, Надежда Румянцева ее играет? Только та была маленькая, а я рослая. Но, чтоб чего-нибудь лишнее кому дозволить - никогда. Просто веселая была. Теперь не выходит смеяться. Вот у вас чего-то первый раз улыбнулась. Неловко. - Это она будет рассказывать уже во второй приход, когда принесет мне показать фотографии сына, мужа и свои в восемнадцать лет.

Никому не показывала. Только вам почему-то хочу показать! - она попробует быть спасибствующе извиняющейся, заискивающей, но теперь быстро откажется и от этой маски.

Она просто по-прежнему - деревенская девушка, и не знает, как с нами “городскими и грамотными” говорить. По привычке с мужем принижает себя.

Вначале она была виноватой девочкой и девушкой, от того что не чувствовала себя “скромной” - была веселой.

Потом - потому, что, искренне веря в то, что “хороший человек” не она, а - муж, старательно, со всей силой своего неистового темперамента и упорства, втискивала себя в эту “хорошесть”, но не смогла втиснуть. Она, с одной стороны, всегда не могла угодить невыбранным, неразделенным, непонятым ею его требованиям. С другой - чувствуя внутренний бунт, сопротивление и скрывая его, втайне ощущала себя лгуньей. Мужа считала все лучше. А себя плохой, и все хуже и хуже.

Теперешние утраты она ощущала справедливым наказанием за ее вину. И всеми своими масками выпрашивала прощения.

Принять прощение она не чувствовала себя вправе.

И вся эта внутренняя морока ощущалась, руководила ею, но не сознавалась.

Жить дальше, обнаружить и признаться себе, что у нее на это есть силы, значило простить себя. Именно этого - ей было нельзя!

Она просила у меня здоровья, значит - будущего, а принять просимого не могла... пока!

Об этом чувстве вины, едва выслушав и перебив, я и заговорил-с ней на первом приеме. Сразу после вопроса о самоубийстве сына.

Такое впечатление, что вы самая виноватая из всех людей на свете! Вы - бог! Вы могли быть другой. Вам надо было себя другой родить... в другом месте и времени. Вырастить себя с другим характером. Лучше б вас не было на свете! Ничего бы этого вообще не произошло!?

Сын бы не погиб и... не родился!

И мужа вы на себе, такой неподходящей ему, насильно женили! Он был беззащитным мальчиком, несмышленышем, а вы на него налетели и обхитрили..., - я наговаривал ей вслух в абсурдной форме чепуху ее невысказанных самообвинений.

- Надо было себя сломать! Выдрессировать! Вообще стать мужчиной, как он. Надо было вам его на мужике женить. Было бы у них полное взаимопонимание. И ваша бабья глупость не мешала бы - рай!

- Я думаю, вы виноваты и очень - в одном...

Я перешел на обычный тон.

- Зачем вы не обнаружили ему сразу и не показывали ему всегда, что вы не такая, какую ему спокойно видеть? Что вы -другая? Не известно какая - живая!

Я знал, к чему клоню, и не ждал ответов.

- Вы понимаете. А нет, так сердцем чувствуете, что женщина с ее желанием жить, во что бы то ни стало, всегда права. Что мужчина, юноша, который осудил женщину, обиделся на нее, посягнул на ее свободу,- не жилец! Потому, что обиделся на живое в ней, в себе, на жизнь.

Обиженный не вынесет натиска неизвестной, непонятной, непредсказуемой для него жизни! Обидится “на судьбу”. Впадет в тоску. Заболеет, сбежит. Ведь, как ни силься, от жизни с ее характерами и положениями не спрячешься!

Сын, взрослея, выбирает жену, любимую - по маме. Он столкнется в его новом времени с теми же трудностями, что и отец.

От вас время, как вы его понимали, требовало “скромности” - сокрытия себя.

В теперешнем времени и в городе тех внешних тормозов у девушки гораздо меньше. Они (тормоза) иные. Если она, как и вы, не умеет доверять себе, то, так же как и вы, переполненная собой, она не будет уметь найти свои пути самовыражения. Она будет “шебутной” на теперешний манер. Так же будет себя сдерживать внутри. И так же срываться, как с цели.

Ведь ваша сноха, несомненно, похожа на вас.

Если бы вы себя обнаружили мужу, сын бы жил в живой “неправильной” атмосфере общения отца с настоящей женщиной - мамой. Сознавал бы, что его тошнит от скучных “воспитанных”, нарисованных, полудохлых цац, которых вы ему прочили. Он бы не боялся живых, похожих на вас. Был бы заранее готов к ним. Уважал бы их характер, инициативу. Не относился бы, как к сласти. Не обольщался бы той, что его не выбрала. Выбрав, доверял бы ей, берег ее.

А так, он интуитивно чувствовал живость мамы. Но привык, что эта живость по праву принадлежит мужчине - папе. И, что так - справедливо. А не так - вероломство, грязь, измена!

Скрыв себя, вы не подготовили сына к женщине, похожей на вас! Обманули невольно, что женщина - услада, обслуга и рабыня. Что ее приобретают за заботы, за собственные достоинства и за преданность.

Все это сын и готов был ей отдать, ее жизнью не интересуясь. Не дал ей выбрать его. Не приручил!

Единственная ваша вина в том, что, поставив мужчину с его “добром”, с его заботами и его моралью над собой, вы отказались от женщины в себе. Отказались от себя.

Там, где тесно женщине, физически тесно всякой жизни, всякому здоровью. Тесно эмоциям - жизни и мужа. Ему тоже плохо. От этого - почти все болезни. И сердце, и давление, и желудок и... усталость от жизни. Плохо женщине - всем плохо!

А вы часто видите, чтобы женщине было хорошо?!

Вот и вините себя в том, что не заботились, чтобы вам было хорошо! Не открыли и не обнаружили себя себе, мужу и сыну.

Но в этом кто ж вас обвинит! Так на Руси растят девочек уже тысячу лет.

Женщина, и мы с ней, здоровы и выживаем настолько, насколько грешны. Насколько рушим эту мужскую мораль, наступающую мягким сапогом на наших мам, жен, дочерей. И на не наших, придавленных мужской эмансипацией женщин.

Переживайте эту свою вину, за то, что вы есть и еще живы!.. Пока не надоест...

А потом будете учиться продолжать жизнь. Которую, как в рефрижератор спрятали, выйдя замуж в восемнадцать лет!

Благо силы у вас на десятерых. Перестанете ее тратить на борьбу с собой и против себя...

А то, вы просите: “Дайте мне, доктор, то, что я у вас не возьму!”.

Одно лицо!..

Во второй приход с фотокарточками..., поняв, естественно, из первой беседы, кажется, только то, что я ей не судья и не враг, и ничего больше, женщина, вынув передо мной фотографии, заговорила.

— Он, конечно, очень умный, очень нас любил и заботился, я ничего не скажу. Трудно ему, конечно, было с нами. Я его даже потом полюбила, он столько для меня... Но вообще я выходила замуж не знай зачем... Он меня привел в магазин - чего тебе купить? Проси, что хочешь! Я думаю, купит чего - значит надо замуж выходить, а мне не охота. Он вещи разные предлагал. Я отказалась. А подружки издали смотрят, мне лестно. Спрашивает тогда, денег у него много: “Ну, сок хочешь? - Хочу! - Еще стакан хочешь? - Хочу! -Еще хочешь?..” - чуть только не лопнула!.. Он такой настойчивый был! Но я замуж не хотела.

Влюблена она так никогда и не была. К мужу привязалась...

Я не буду рассказывать, что, кроме всегда больных глаз, я увидел на фотографиях ее сына...

Какого жесткого, на поколение старше ее, увидел я ее мужа в форме морского офицера.

Я увидел ее в восемнадцать лет! Это были ветер и буря! Красавица и сама жизнь! Которую я мог бы полюбить как свою жену. Не прикрытая позой жизнь!

И еще! Невеста на свадьбе ее сына - ее сноха в подвенечной фате, во время бракосочетания... Удивительно!!!

Ее сноха в подвенечной фате и она в восемнадцать лет, с косой и в шляпке!...

Ее сноха и она в восемнадцать лет - одно лицо!

Невеста сына и его мать в молодости... похожи, как один человек сам на себя в разных нарядах.

Она и жена сына были похожи, как оказалось, не только внутренне!..

* * *

В мире “мужской морали”, где приятие и неприятие себя женщиной зависит от отношения и оценок мужчины... Мужчине (от рождения господствующему), и не только ради женщины, но для собственной успешности, для собственного счастья и здоровья... Для воспитания детей полноценными, жизнеспособными людьми в здоровой, обеспечивающей будущее атмосфере... Мужчине следовало бы осознанно выбрать. Покупать ли женщину мягкостью — “все для нее”. Или поддерживать ее свободу, право на инициативу партнерством с ней — существом равным, но в нашей культуре неназванным, даже себе не представленным, незнакомым!

Специализация заканчивается...

Валерия Егоровна заканчивает специализацию.

Она давно уже не чумазит себя сурьмой и макияжем. Не лезет в глаза приставучими раздеждами. И пахнет не надушенностью, а собственной свежестью.

Занята своими делами в кабинете. Не цепляет больше. Не выпрашивает не причитающегося ей внимания у незамеченных ею людей.

- В макияже я обязана была кокетничать. А теперь отдыхаю. Могу смотреть, слышать, ощущать. И поспевать замечать, что чувствую. В другое измерение попала!

Ее кажущаяся безынициативность обернулась подлинностью Фомы Неверующего. Она не надевала на себя ничьих масок, костюмов и слов. Говорила и делала только то, что понимала и выяснила сама. Внешнее неучастие ни в ком обернулось неброской и теплой привязанностью к ней многих.

Грустно, что она уходит из кабинета.

Первоначальное безликое пристраивание к Елене Сергеевне сменилось ничем не подчеркиваемой, но твердой независимостью.

И Елена Сергеевна от этого вдруг снова стала рядом с ней той же обиженной на свою беспомощность маленькой девочкой из женской гимназии, завидующей старшекласснице.

Валерия Егоровна, наконец, не только догадалась, но впервые в жизни заметила, что и она и другие люди есть. И, как и она себе, не известны ей. Она теперь отзывается, наблюдает, и, в соответствии с силой своего сочувствования, действует.

Все эти ее изменения произошли с ней и с реакциями на нее окружающих, с моим и их восприятием ее как-то незаметно, исподволь, словно чудом.

Она открыла в себе и в мире ту реальность, которой занимается психотерапевт. С уважением относится к этой реальности. Готова отказываться от намерения ее менять, ломать, судить. В состоянии вникать в ее структуру, жизнь и законы. Способствовать ее более свободному существованию.

Стоя на пороге этой реальности, она готова теперь самостоятельно осваивать способы взаимодействия с ней в соответствии с теми задачами, которые будут перед ней как врачом вставать.

Она достаточно не враг себе, чтобы не стать самоутверждающимся за чужой счет халтурщиком. Достаточно открыта другим, чтобы хотеть и не мочь не быть им полезной. Достаточно умна, чтобы задачи эти были ей по силам.

Она готова сама осваивать терапевтическую практику, становиться психотерапевтом.

Открыта. Готова теперь к любым другим специализациям и усовершенствованиям, встречам с самыми серьезными психотерапевтами. Они будут ей доступны и понятны. Она освоила новый язык.

Доступна ей теперь и литература по предмету - предмет для нее перестал быть невидимым.

Готова она и осваивать нравственность моего цеха. Но это уже дело ее судьбы...

Четырехлетняя девочка

— Все-то вы можете разобъяснить!

- Не все, а только то, что изменить надеюсь! Может быть, и вы захотите задаться вопросом: зачем беду и горе вы благоговейно бережете, а к успеху, счастью пренебрежительны, даже брезгливы?

- А как же жертва?!

- Жертва или самоубийство?! Вы хотите .принести кому-нибудь в жертву живую женщину: свою мать, сестру, дочь? Сами-то вы готовы принять от кого-нибудь, от самой женщины такую жертву?!

Из разговора по поводу этой записки.

Четырехлетняя девочка выглядывала из травы и трогала дерево. И трава была она. И дерево было она. И золотом сквозь зелень сочилась прохладная и теплая голубизна...

Я хотел проводить, но проспал. Когда я выбежал, папа был недалеко. Я бежал, как мог. Но это расстояние не уменьшалось. Уменьшался папа. Папа быстро шел на электричку. Он всегда очень быстро ходит. Иногда папа оборачивался и махал мне рукой. Кажется, он сердился, что я не встал и не вышел с ним, а теперь вот не догоняю. Но земля стала какая-то большая, и дорога удлинилась. По ней надо было делать все больше шагов, чтобы пробежать то же расстояние. И сандалии стали почему-то тяжелее. Папа последний раз махнул мне и исчез в электричке. Электричка разогналась, пропала и увезла папу на работу. Я не догнал и не обнял его за шею. Я пошел домой, на дачу. Обратно спешить не надо было. Я не пошел по дороге. Я пробирался сквозь заросли золотистой ржи. Рожь была выше меня. Так что я теперь был не виден с дороги. А голубые васильки, почти вровень с глазами, были мне ориентирами. Васильки я стал рвать для мамы. Мама сегодня на работу не поедет. У нее каникулы....

* * *

Васильки, запах того ржаного поля я ощущаю и теперь ...

* * *

А еще раньше, на детсадовской даче в Малаховке. Я чуть не поймал сачком самолет. Я только вылез из песочницы, зачем-то взял один из сачков и услышал его. Он летел прямо к нам. Он был больше меня, но короче моего сачка. Я примерился дотянуться рукой с сачком. Не хватало чуть-чуть. Я успел сбегать за стульчиком. Поставил его посредине. Залез и вытянул сачок. Но немного не успел. Самолет оказался впереди моего сачка. Даже за хвост не успел зацепить. Надо было стул поставить ближе к забору. Тогда бы поймал. Он совсем низко летел. Большой бы одной рукой дотянулся...

* * *

Четырехлетняя девочка купалась в ощущении, что папа -рядом, весь с ней и совсем-совсем все с ней чувствует. Мама тоже была здесь. Мама смотрела в другую сторону. И, “ну, кажется, совсем даже не знала, что я есть на свете”! Девочка давно поняла это. Еще, когда накануне видела маму с распухшим носом, заплаканную, обиженную на папу. Мама и теперь занималась не ею. Мама была тайной. Она была волшебна и так - до задыханья - красива, что девочка растворялась и исчезала в этой маминой загадочной, как утро или как дождик, красоте. Когда девочка оставалась одна дома, ей казалось, что родители в окно к ней заглядывают и улыбаются ей. Хотя она знала, что они не могут дотянуться от земли до окошка. Ей было хорошо с ними...

Разговор, собственно, начался не с этого, а с того, что взрослая студентка педагогического вспомнила, что она “рисуется всю жизнь”. Ей даже приходило в голову, что “это все врут, будто люди сочувствуют друг другу,... что вовсе и не надо сочувствовать никому,... надо только притворяться,... и чем лучше притворяешься,... тем больше будут ценить”. И что дело не в той первой “заслуженной учительнице”, которая их муштровала, как истуканчиков, чтобы считаться лучшей... И не в строгости дедушки, заходя в комнату к которому, она заранее чувствовала себя в чем-то виноватой... Это все ей понятно и все уже - только последствия.

- Я от чего расплакалась? Я вспомнила, мне было года четыре. Я была в шубке. Мы опаздывали. И мама меня почти волокла за руку. Я чуть не падала. И было смешно. Вот упаду и стану - снежный ком. И мама меня прикатит на гимнастику. И будут доставать.... Потом там отбор был. Надо было сделать угол. Тренер шла и говорила, кто годится, а кто нет. Я очень старалась. Я привыкла, что я - везде первая. Держала угол и аж носками дергала, ждала, что она меня похвалит. Мне и в голову не приходило, что могут не похвалить.

- Вот так? - Я теперь толстый и, сидя в кресле, попытался сделать угол, который даже прямым получился не очень.

- Очень похоже, - рассмеялась и поддержала мою прыть девушка. - Я так именно и старалась...

- А вы в то время были немножечко полной девочкой?

- Не полной, но и не такой жилистой, как она.

- Тренер была сухощавой, как мужчина?

- Да, как теперь культуристки.

- А мама?

- Ну, что вы! Мама - красивая!

- А тренер?

- Ну, ее было жалко немножко. У нее, наверно, ничего кроме работы не было.

- Это вы теперь знаете?

- Мне ее сразу жалко было. Когда они еще с мамой договаривались. Она дергалась. Стеснялась или суетилась.

- Извините, я вас перебил. Что дальше произошло?

- А дальше я оттуда вышла квадратная!.. Ну как так может подействовать!? Один пустяк - на всю жизнь!.. Как сглазили!

- Теперь говорят: “закодировали”. Не ругайтесь! Расскажите подробно.

- Ну, сидела я, изо всех сил тянула носки, ждала, что она меня похвалит...

- Что похвалит некрасивая, жилистая женщина, которую вам было жалко?

- Я об этом тогда не думала...

- Похвалит женственную, едва только не пухлую, красивую девочку, которой надсаживаться в поту противно и рядом с чьей мамой женщина-тренер тушуется?

- Позвольте я дорасскажу!

- Извините!

- Я тянулась изо всех сил, а она пробежала мимо, и рукой махнула: “Квадратная!”.

- Не понял?!

- Ну, угол должен быть острым. А у меня - не достаточно высоко ноги.

- Ну и что?

- Меня это как ушибло! Я такого не ждала. Я же ее жалела! Значит, и от нее ничего плохого не должно было быть!.. Это, как во сне: как током поразило, прошло в меня. Я вышла и всю жизнь теперь должна была скрывать, что я - “квадратная” ! Квадратная, понимаете?! Чушь какая-то! И учительница, и дедушка, и все остальное - это потом... Им я уже доказывала, показывала, притворялась, что не квадратная!..

Вот тут я и попросил девушку вспомнить что-нибудь, что было до того, как она стала “квадратной”.

* * *

Как много раз доказанную теорему, я знал, что эпизод с тренером ничего нового не привнес. Только выявил скрытое.

Уничтожительное - “Квадратная!” - заставило малышку осознать плачевный результат того, досадно знакомого психотерапевту, свойства, которое тайно управляло девочкой гораздо раньше. Теперь это свойство можно было заметить, контролировать. Можно было понять. Девочка испугалась и выбрала врать. Продолжать казаться и больше не быть! Всегда не быть.

Этот выбор безучастия, когда рвутся природные нити естественного, все проясняющего сочувствования. Когда больше никого не замечаешь. Когда дальше все только слышишь ушами, на все смотришь глазами: “У сороки заболи, а у детки заживи!”, и ничего больше не чувствуешь... Этот выбор обычно совершается от боли. Но, отвлекшись от боли, перестаешь чувствовать! Не чувствуя, не понимаешь больше никого. И всех боишься. Всем угождаешь. И от страха... лезешь всем на глаза. Ищешь всеобщей похвалы... или пытаешься каждого запугать...

Это - не редкий выбор. Хотя и совсем не обязательный для ребенка ее возраста.

Все, продолжившие инициативное развитие, сделали на ее месте другой шаг. Вытерпев необходимую в жизни ребенка (и взрослого!) боль переживания, они сберегли свой дар живо чувствовать себя и отзывчиво сочувствовать другому. Сохранив верность данному природ


chto-izobretaet-russkij-uchenij-v-massachusetse.html
chto-izuchaet-psihologiya-predmet-psihologii.html
    PR.RU™